мемуар: окончание
У коттеджа нас ожидал командир авиаотряда, который сообщил нам, что они уже не ждали нас, так как, исходя из запасов горючего и периода прошедшего со времени нашего вылета из Лилибурга, горючее должно было быть выработано по меньшей мере еще двадцать минут назад, а посадку в Стенливиле наш самолет должен был совершить еще полчаса назад, учитывая что интервал между девятым самолетом, приземлившемся по графику, и нашим десятым, последним самолетом должен был составлять всего пять минут. Коршунов кратко доложил ему, что у нас произошло во время полета, конечно не в тех красках, в которых я описал выше этот драматический эпизод, не окончившийся, к счастью для нас, трагедией, несмотря на абсолютно пустые баки. Командир, опытный летчик, воевавший во время Великой Отечественной войны, понял наше состояние и сказал, что мы родились в рубашке, и посоветовал нам выспаться и быть готовыми к разбору нашего полета утром следующего дня. С этим напутствием мы пошли к себе. Зайдя в свой коттедж, мы выпили еще по сто граммов спирта и забыли о решении побить своего штурмана, хотя он этого и заслуживал. От всего пережитого и выпитого мы пообмякли и вдруг страшно захотелось спать. Экипажи других самолетов подошли к нам, радуясь, что мы живы, так как они успели нас уже похоронить, и стали расспрашивать, что же с нами случилось. Мы ответили, что самое главное состоит в том, что мы живы и опять вместе, а об остальном поговорим завтра.
Утром командир вызвал к себе экипаж и устроил ему страшный разнос. Естественно, больше всех досталось штурману. Опережая события должен сказать, что он надлежащих выводов для себя не сделал и еще дважды подводил экипаж при возвращении в Союз. Но об этом речь впереди.
В утренней Стенливильской газете мы прочли сообщение о том, что верные Лумумбе войска вытеснили из Лилибурга отряды Чомбе, якобы уничтожив в ходе боя около четырехсот мятежников. Не знаю можно ли верить этому сообщению в полной мере, но факт остается фактом, что после этой акции на некоторое время наступило затишье. Центральная власть, возглавляемая Лумумбой, могла бы развить этот успех, но этого, к сожалению, не случилось. Когда мы стали готовиться к очередному заданию. Пришло сообщение о том, что использовать наши самолеты для высадки десантов больше не представляется возможным. Американцы, используя свою многочисленную агентуру, и соответственно оплатив эту акцию, закрыли все аэродромы в Конго, кроме аэропорта столицы Леопольдвиль. У нас появилось окно для отдыха и поездки в город, чем мы не преминули воспользоваться. Во время посещения магазинов в городе я купил жене пару швейцарских наручных часов типа “краб”, очень модных по тому времени. Владельцы магазинов, в основном бельгийцы, продавали их намного дешевле, чем они стоили раньше, до наступления смутного времени. Они очень сильно опасались погромов и грабежей, и не без основания, сворачивали свою торговлю с тем, чтобы уехать как можно скорее в Бельгию. Тем более, что в городе уже ходили слухи о грабежах и убийствах, имевших место в других городах Конго. В отличие от них, в Стенливиле пока сохранялся относительный покой. Так как это была родина Лумумбы, здесь он родился, рос, учился и окончил среднюю школу и какой-то колледж. До завоевания страной независимости от Бельгии он работал там начальником почты, был довольно известным и уважаемым человеком. Естественно, когда он стал премьер-министром Конго, его родная провинция поддерживала его и служила ему опорой до поры до времени. По натуре он был мягким, добрым человеком, не способным решительно и жестко, а если потребуется, то и жестоко проводить свою политику создания крепкого, единого государства, при этом, особенно в начальный период становления государства, соблюдать определенную гибкость в ее проведении и в отношениях с бывшими хозяевами. У него не хватало ни ума, ни опыта, ни кругозора, чтобы сообразить, что в то время нельзя было предпринимать резких шагов, особенно в области перераспределения собственности. Иностранный капитал имел в Конго очень сильные позиции и серьезные интересы, прежде всего в Катанге, которыми он никогда не поступится. В этой обстановке Лумумба сразу заявил, что все недра принадлежат конголезскому народу и будут незамедлительно национализированы. Это и предрешило его трагический конец. Соединенные штаты снабдили деньгами своего ставленника Чомбе, он привлек все военные формирования, существовавшие в тот период в Конго, выплатив солдатам и офицерам армии впервые за последние три месяца зарплату и погасив образовавшуюся задолженность перед ними. Вооруженные силы по существу вышли из подчинения Лумумбы. Практически он сохранял пока преданность только своей родной провинции. В этой обстановке руководство поставило перед нашей группой задачу вылететь в столицу с десантом, освободить Лумумбу из под ареста, как мы ранее освободили командующего его армией в Альбертвиле, и доставить его в Стенливиль. Эта задача была абсолютно невыполнимой и бессмысленной. Она привела бы к гибели всего нашего отряда и десанта конголезских военнослужащих, по той простой причине, что мы, с учетом запасов горючего на бортах, могли преодолеть расстояние до Леопольдвиля только в один конец. Внезапность нашей посадки на аэродром столицы исключалась в связи с тем, что американские резиденты в Стенливиле немедленно после нашего взлета из Стенливиля информировали бы своих коллег в Леопольдвиле, и все аэродромы в Леопольдвиле и других близлежащих городах были бы закрыты для наших самолетов. Делалось это очень просто - на взлетно-посадочные полосы выкатывались пустые металлические бочки и грузовики. Они легко освобождали полосу от них в случае необходимости принять угодные им самолеты. Командир это прекрасно понимал, поэтому он взлетел, набрал соответствующую высоту и связался с нашим генштабом. После своего доклада об обстановке он получил указание выполнять задачу, поставленную местным руководством. Совершив посадку, он передал нам полученное указание и услышал в ответ нелицеприятные, мягко говоря, комментарии в адрес генштаба и возгласы о том, что на бессмысленную гибель мы не пойдем. Тогда командир во второй раз поднялся в воздух и переговорил с генштабом. Он, вероятно, пытался доказать бессмысленность этого мероприятия. После посадки он спустился по трапу самолета, подошел к нам с мрачным выражением лица и сказал, что генштаб приказал ему передать нам, что мы должны считать себя находящимися на фронте и выполнять приказ. Мы все были возмущены до предела и, поражаясь тупости отдававшего такой приказ, отказались выполнять его. В третий раз командир взлетел и связался с генштабом. Никто не знает, как и с кем он разговаривал, но на сей раз он нам сказал, что получил приказ не выполнять директивы местного командования до особого распоряжения и ждать указания из Москвы. После этого все вздохнули с облегчением, а командир в особенности - он выполнил психологически очень тяжелую миссию. Слава богу, это произошло с нами не при жизни Сталина. Тогда бы генштаб настаивал на выполнении нами отданного им приказа до конца и в случае нашего неповиновения нам всем, и в первую очередь командиру, грозило бы в лучшем случае увольнение из армии, а в худшем случае арест.
Дело это было перед ужином, и командир на радостях разрешил каждому экипажу взять с борта фляжку спирта, чтобы отметить это событие, что мы с удовольствием и сделали. Несмотря на это, даже после ужина возмущение и возбуждение вызванные таким отношением генштаба не покидало нас до позднего вечера. Мы понимали, что в наших взаимоотношения с командованием впервые появилось нечто новое, доселе неслыханное. Что-то похожее на бунт.
Прошло еще несколько дней, и мы узнали, что Чомбе арестовал Лумумбу и вывез его в Катангу. Внешние признаки перемены обстановки в Стенливиле мы почувствовали сразу по поведению солдат. Многие из них появлялись в районе аэродрома и гостиницы в состоянии заметного опьянения. Некоторые из них даже демонстративно с оружием в руках, по- хозяйски, с высокомерным выражением лица, заходили в ресторан, чего ранее с ними никогда не случалось, пили пиво и вели себя довольно вызывающе. Мы поинтересовались переменами в их поведении, и они сказали нам, что получили зарплату за три месяца от нового шефа Чомбе и отныне будут выполнять только его приказы. Стало ясно, что наша командировка, слава богу, идет к концу. Однако еще какое-то время мы оставались в положении боевой готовности. Приказ из Москвы мог последовать в любое время. Тучи над нами сгущались. Пришло время, когда часовые на аэродроме, ранее дружелюбно относившиеся к нам, демонстративно перестали нас узнавать, истошными, угрожающими криками останавливали нас, направляя на нас дула своих автоматов. Должен сказать, мы испытывали пренеприятное чувство - кто знает, что у них на уме, какие указания им даны. Любой солдат мог нажать на спусковой крючок даже без предупреждения - и тогда пиши пропало.
Через двое суток нетерпеливого ожидания мы наконец получили приказ из Москвы: собрать в Стенливиле всех советских гражданских специалистов, работавших в то время в Конго, и ждать прилета из Леопольдвиля спецрейса самолета с членами посольства СССР в Конго и специалистов, работавших в Леопольдвиле и по команде бывшего посла Советского Союза в Конго Зелинского вылететь в Москву по тому же маршруту, по которому мы прилетели в это трижды проклятое Конго. Нам удалось довольно быстро (за два дня) собрать всех наших специалистов. Последние сутки пребывания в Стенливиле были для нас очень тревожными. В районе, прилегавшем к аэродрому, спорадически возникали перестрелки. Мы решили провести последнюю ночь, собравшись под крыльями наших самолетов, чтобы чувствовать плечо друг друга. Беда наша была в том, что у нас не было никакого оружия для собственной защиты, но все же вместе нам было как-то спокойнее. Как говорится, на миру и смерть красна. Во второй половине следующего дня на аэродроме приземлился наконец долгожданный посольский самолет. Его зарулили на отдельную стоянку, поставили под охрану и запретили подходить к ним. Нам удалось переговорить с ними на расстоянии. Они поведали нам, как с ними поступили в столице. После посадки в самолет их почти полтора суток продержали в самолете без права покидать его. Они пожаловались нам, что они голодные и очень хотят пить, особенно дети. Мы сбегали в ресторан и закупили там два ящика пива и кока-колы, а также кучу бутербродов. С трудом мы уговорили охрану разрешить нам передать их пассажирам самолета. Сразу после этого шефу-пилоту лайнера была дана команда срочно покинуть пределы республики Конго. Наша попытка уговорить местное руководство разрешить самолету покинуть страну утром следующего дня в связи с наличием сильного грозового фронта в районе Стенливиля не имела успеха. Самолет был вынужден взлететь и взять курс на Хартум, столицу Судана. Мы, недавно пережившие нечто подобное, очень волновались за них. Примерно через тридцать-сорок минут мы услышали шум моторов приближавшегося самолета, который вскоре совершил посадку и вырулил на стоянку. Как потом выяснилось, самолет не смог пробить мощный грозовой фронт и запросил разрешения на возврат и посадку в Стенливиле, слишком велик был риск. Авиадиспетчер, бельгиец, недоброжелательно относившийся к русским, все же дал добро на посадку, несмотря на давление, оказываемое на него со стороны местного руководства. Он им сказал, что его принцип заключается в том, что он должен спасать любой самолет, терпящий бедствие в воздухе, к какой бы стране он не принадлежал. Поставленное перед фактом местное руководство вынуждено было дать свое согласие на прием нашего самолета, но при одном условии: он должен покинуть пределы республики не позднее четырех часов утра 17 сентября. Капитан корабля выполнил это условие, и лайнер ИЛ-18 покинул Стенливиль ранним утром. День на счастье выдался безоблачным, и через два часа вслед за посольским самолетом вылетели все наши десять самолетов с надписями на фюзеляжах “DU CONGO” c интервалом в пять минут и взяли курс на Хартум. В суматохе последних дней в Стенливиле мы с одной стороны не имели времени на перекраску наших самолетов и нанесение надписи “АЭРОФЛОТ”, с другой стороны мы обоснованно боялись спровоцировать захват наших самолетов. Так мы и летели до самого аэродрома “Чкаловский” под Москвой.
А пока мы на своих тихоходах, по сравнению с лайнером ИЛ-18, топали по направлению к Хартуму. Перелет и посадку в Хартуме мы совершили без происшествий. Нам предстоял суточный отдых в гостинице города. Нас как самых дорогих людей встретили бывший посол в Конго Зелинский и его команда и пригласили всех нас на званый ужин, который в нашу честь они заказали на открытой английской лужайке ресторана, специально празднично украшенной для этой цели гирляндами разноцветных лампочек. Мы были очень тронуты таким приемом, который они устроили в ответ на нашу заботу о них в Стенливиле. Мы провели замечательный вечер после всех потрясений пережитых в Конго нами в Стенливиле и посольскими сотрудниками в Леопольдвиле за последние трое суток. Он запомнился мне своей очень дружеской атмосферой, схожей со встречей близких людей после долгой разлуки. Такое наверно случается с людьми, вместе прошедшими через многотрудный и опасный отрезок свой жизни и сплоченными перед лицом общей для них опасности, к счастью миновавшей их. Бог нас миловал. Мы не потеряли ни одного из наших людей в том кипящем котле, который представляла собой республика Конго в те дни.
Утром 24 августа в генштабе состоялось подведение итогов нашей командировки. Начальник 10-го управления генштаба не произнес ни одного слова благодарности в наш адрес, более того он даже упрекнул нас в том, что мы, видите ли, не спасли Лумумбу. Он сказал, что Чомбе лично расстрелял его в Катанге. Упрек начальника 10-го был сделан не по адресу, так как судьба Лумумбы решалась на высоком политическом уровне. После подведения итогов полковник Петров рассказал нам, что мы были представлены к награждению орденами и медалями, но какой то высокий генерал отказался его визировать. Он сказал: “За что их награждать, они ведь не спасли Лумумбу“.
Утром командир вызвал к себе экипаж и устроил ему страшный разнос. Естественно, больше всех досталось штурману. Опережая события должен сказать, что он надлежащих выводов для себя не сделал и еще дважды подводил экипаж при возвращении в Союз. Но об этом речь впереди.
В утренней Стенливильской газете мы прочли сообщение о том, что верные Лумумбе войска вытеснили из Лилибурга отряды Чомбе, якобы уничтожив в ходе боя около четырехсот мятежников. Не знаю можно ли верить этому сообщению в полной мере, но факт остается фактом, что после этой акции на некоторое время наступило затишье. Центральная власть, возглавляемая Лумумбой, могла бы развить этот успех, но этого, к сожалению, не случилось. Когда мы стали готовиться к очередному заданию. Пришло сообщение о том, что использовать наши самолеты для высадки десантов больше не представляется возможным. Американцы, используя свою многочисленную агентуру, и соответственно оплатив эту акцию, закрыли все аэродромы в Конго, кроме аэропорта столицы Леопольдвиль. У нас появилось окно для отдыха и поездки в город, чем мы не преминули воспользоваться. Во время посещения магазинов в городе я купил жене пару швейцарских наручных часов типа “краб”, очень модных по тому времени. Владельцы магазинов, в основном бельгийцы, продавали их намного дешевле, чем они стоили раньше, до наступления смутного времени. Они очень сильно опасались погромов и грабежей, и не без основания, сворачивали свою торговлю с тем, чтобы уехать как можно скорее в Бельгию. Тем более, что в городе уже ходили слухи о грабежах и убийствах, имевших место в других городах Конго. В отличие от них, в Стенливиле пока сохранялся относительный покой. Так как это была родина Лумумбы, здесь он родился, рос, учился и окончил среднюю школу и какой-то колледж. До завоевания страной независимости от Бельгии он работал там начальником почты, был довольно известным и уважаемым человеком. Естественно, когда он стал премьер-министром Конго, его родная провинция поддерживала его и служила ему опорой до поры до времени. По натуре он был мягким, добрым человеком, не способным решительно и жестко, а если потребуется, то и жестоко проводить свою политику создания крепкого, единого государства, при этом, особенно в начальный период становления государства, соблюдать определенную гибкость в ее проведении и в отношениях с бывшими хозяевами. У него не хватало ни ума, ни опыта, ни кругозора, чтобы сообразить, что в то время нельзя было предпринимать резких шагов, особенно в области перераспределения собственности. Иностранный капитал имел в Конго очень сильные позиции и серьезные интересы, прежде всего в Катанге, которыми он никогда не поступится. В этой обстановке Лумумба сразу заявил, что все недра принадлежат конголезскому народу и будут незамедлительно национализированы. Это и предрешило его трагический конец. Соединенные штаты снабдили деньгами своего ставленника Чомбе, он привлек все военные формирования, существовавшие в тот период в Конго, выплатив солдатам и офицерам армии впервые за последние три месяца зарплату и погасив образовавшуюся задолженность перед ними. Вооруженные силы по существу вышли из подчинения Лумумбы. Практически он сохранял пока преданность только своей родной провинции. В этой обстановке руководство поставило перед нашей группой задачу вылететь в столицу с десантом, освободить Лумумбу из под ареста, как мы ранее освободили командующего его армией в Альбертвиле, и доставить его в Стенливиль. Эта задача была абсолютно невыполнимой и бессмысленной. Она привела бы к гибели всего нашего отряда и десанта конголезских военнослужащих, по той простой причине, что мы, с учетом запасов горючего на бортах, могли преодолеть расстояние до Леопольдвиля только в один конец. Внезапность нашей посадки на аэродром столицы исключалась в связи с тем, что американские резиденты в Стенливиле немедленно после нашего взлета из Стенливиля информировали бы своих коллег в Леопольдвиле, и все аэродромы в Леопольдвиле и других близлежащих городах были бы закрыты для наших самолетов. Делалось это очень просто - на взлетно-посадочные полосы выкатывались пустые металлические бочки и грузовики. Они легко освобождали полосу от них в случае необходимости принять угодные им самолеты. Командир это прекрасно понимал, поэтому он взлетел, набрал соответствующую высоту и связался с нашим генштабом. После своего доклада об обстановке он получил указание выполнять задачу, поставленную местным руководством. Совершив посадку, он передал нам полученное указание и услышал в ответ нелицеприятные, мягко говоря, комментарии в адрес генштаба и возгласы о том, что на бессмысленную гибель мы не пойдем. Тогда командир во второй раз поднялся в воздух и переговорил с генштабом. Он, вероятно, пытался доказать бессмысленность этого мероприятия. После посадки он спустился по трапу самолета, подошел к нам с мрачным выражением лица и сказал, что генштаб приказал ему передать нам, что мы должны считать себя находящимися на фронте и выполнять приказ. Мы все были возмущены до предела и, поражаясь тупости отдававшего такой приказ, отказались выполнять его. В третий раз командир взлетел и связался с генштабом. Никто не знает, как и с кем он разговаривал, но на сей раз он нам сказал, что получил приказ не выполнять директивы местного командования до особого распоряжения и ждать указания из Москвы. После этого все вздохнули с облегчением, а командир в особенности - он выполнил психологически очень тяжелую миссию. Слава богу, это произошло с нами не при жизни Сталина. Тогда бы генштаб настаивал на выполнении нами отданного им приказа до конца и в случае нашего неповиновения нам всем, и в первую очередь командиру, грозило бы в лучшем случае увольнение из армии, а в худшем случае арест.
Дело это было перед ужином, и командир на радостях разрешил каждому экипажу взять с борта фляжку спирта, чтобы отметить это событие, что мы с удовольствием и сделали. Несмотря на это, даже после ужина возмущение и возбуждение вызванные таким отношением генштаба не покидало нас до позднего вечера. Мы понимали, что в наших взаимоотношения с командованием впервые появилось нечто новое, доселе неслыханное. Что-то похожее на бунт.
Прошло еще несколько дней, и мы узнали, что Чомбе арестовал Лумумбу и вывез его в Катангу. Внешние признаки перемены обстановки в Стенливиле мы почувствовали сразу по поведению солдат. Многие из них появлялись в районе аэродрома и гостиницы в состоянии заметного опьянения. Некоторые из них даже демонстративно с оружием в руках, по- хозяйски, с высокомерным выражением лица, заходили в ресторан, чего ранее с ними никогда не случалось, пили пиво и вели себя довольно вызывающе. Мы поинтересовались переменами в их поведении, и они сказали нам, что получили зарплату за три месяца от нового шефа Чомбе и отныне будут выполнять только его приказы. Стало ясно, что наша командировка, слава богу, идет к концу. Однако еще какое-то время мы оставались в положении боевой готовности. Приказ из Москвы мог последовать в любое время. Тучи над нами сгущались. Пришло время, когда часовые на аэродроме, ранее дружелюбно относившиеся к нам, демонстративно перестали нас узнавать, истошными, угрожающими криками останавливали нас, направляя на нас дула своих автоматов. Должен сказать, мы испытывали пренеприятное чувство - кто знает, что у них на уме, какие указания им даны. Любой солдат мог нажать на спусковой крючок даже без предупреждения - и тогда пиши пропало.
Через двое суток нетерпеливого ожидания мы наконец получили приказ из Москвы: собрать в Стенливиле всех советских гражданских специалистов, работавших в то время в Конго, и ждать прилета из Леопольдвиля спецрейса самолета с членами посольства СССР в Конго и специалистов, работавших в Леопольдвиле и по команде бывшего посла Советского Союза в Конго Зелинского вылететь в Москву по тому же маршруту, по которому мы прилетели в это трижды проклятое Конго. Нам удалось довольно быстро (за два дня) собрать всех наших специалистов. Последние сутки пребывания в Стенливиле были для нас очень тревожными. В районе, прилегавшем к аэродрому, спорадически возникали перестрелки. Мы решили провести последнюю ночь, собравшись под крыльями наших самолетов, чтобы чувствовать плечо друг друга. Беда наша была в том, что у нас не было никакого оружия для собственной защиты, но все же вместе нам было как-то спокойнее. Как говорится, на миру и смерть красна. Во второй половине следующего дня на аэродроме приземлился наконец долгожданный посольский самолет. Его зарулили на отдельную стоянку, поставили под охрану и запретили подходить к ним. Нам удалось переговорить с ними на расстоянии. Они поведали нам, как с ними поступили в столице. После посадки в самолет их почти полтора суток продержали в самолете без права покидать его. Они пожаловались нам, что они голодные и очень хотят пить, особенно дети. Мы сбегали в ресторан и закупили там два ящика пива и кока-колы, а также кучу бутербродов. С трудом мы уговорили охрану разрешить нам передать их пассажирам самолета. Сразу после этого шефу-пилоту лайнера была дана команда срочно покинуть пределы республики Конго. Наша попытка уговорить местное руководство разрешить самолету покинуть страну утром следующего дня в связи с наличием сильного грозового фронта в районе Стенливиля не имела успеха. Самолет был вынужден взлететь и взять курс на Хартум, столицу Судана. Мы, недавно пережившие нечто подобное, очень волновались за них. Примерно через тридцать-сорок минут мы услышали шум моторов приближавшегося самолета, который вскоре совершил посадку и вырулил на стоянку. Как потом выяснилось, самолет не смог пробить мощный грозовой фронт и запросил разрешения на возврат и посадку в Стенливиле, слишком велик был риск. Авиадиспетчер, бельгиец, недоброжелательно относившийся к русским, все же дал добро на посадку, несмотря на давление, оказываемое на него со стороны местного руководства. Он им сказал, что его принцип заключается в том, что он должен спасать любой самолет, терпящий бедствие в воздухе, к какой бы стране он не принадлежал. Поставленное перед фактом местное руководство вынуждено было дать свое согласие на прием нашего самолета, но при одном условии: он должен покинуть пределы республики не позднее четырех часов утра 17 сентября. Капитан корабля выполнил это условие, и лайнер ИЛ-18 покинул Стенливиль ранним утром. День на счастье выдался безоблачным, и через два часа вслед за посольским самолетом вылетели все наши десять самолетов с надписями на фюзеляжах “DU CONGO” c интервалом в пять минут и взяли курс на Хартум. В суматохе последних дней в Стенливиле мы с одной стороны не имели времени на перекраску наших самолетов и нанесение надписи “АЭРОФЛОТ”, с другой стороны мы обоснованно боялись спровоцировать захват наших самолетов. Так мы и летели до самого аэродрома “Чкаловский” под Москвой.
А пока мы на своих тихоходах, по сравнению с лайнером ИЛ-18, топали по направлению к Хартуму. Перелет и посадку в Хартуме мы совершили без происшествий. Нам предстоял суточный отдых в гостинице города. Нас как самых дорогих людей встретили бывший посол в Конго Зелинский и его команда и пригласили всех нас на званый ужин, который в нашу честь они заказали на открытой английской лужайке ресторана, специально празднично украшенной для этой цели гирляндами разноцветных лампочек. Мы были очень тронуты таким приемом, который они устроили в ответ на нашу заботу о них в Стенливиле. Мы провели замечательный вечер после всех потрясений пережитых в Конго нами в Стенливиле и посольскими сотрудниками в Леопольдвиле за последние трое суток. Он запомнился мне своей очень дружеской атмосферой, схожей со встречей близких людей после долгой разлуки. Такое наверно случается с людьми, вместе прошедшими через многотрудный и опасный отрезок свой жизни и сплоченными перед лицом общей для них опасности, к счастью миновавшей их. Бог нас миловал. Мы не потеряли ни одного из наших людей в том кипящем котле, который представляла собой республика Конго в те дни.
Утром 24 августа в генштабе состоялось подведение итогов нашей командировки. Начальник 10-го управления генштаба не произнес ни одного слова благодарности в наш адрес, более того он даже упрекнул нас в том, что мы, видите ли, не спасли Лумумбу. Он сказал, что Чомбе лично расстрелял его в Катанге. Упрек начальника 10-го был сделан не по адресу, так как судьба Лумумбы решалась на высоком политическом уровне. После подведения итогов полковник Петров рассказал нам, что мы были представлены к награждению орденами и медалями, но какой то высокий генерал отказался его визировать. Он сказал: “За что их награждать, они ведь не спасли Лумумбу“.