О курсантах летной спецшколы № 14 военных лет
«...Об огнях-пожарищах,
О друзьях, товарищах,
Где-нибудь, когда-нибудь,
Мы будем вспоминать...»
Моим товарищам по Одесской Военно-воздушной спец. школе №14 (1942-1994 гг.) — посвящается
22 июня 1941 г. я ехал в поезде от станции Карши, куда я ездил за вишней, до станции «Самсоново» — это в Туркмении. Отец получил назначение в Каракулеводческий совхоз «Самсоново», куда мы переехали из Ашхабада в мае. По вагонам прошел какой-то слух, говорили негромко, полушепотом: Война, Война, Война. Вести с фронта в нашу глушь доходили скупые... Шло время... Сводки Совинформбюро слушали по радио (из репродукторов), сообщения были очень тяжелыми. Наши войска отступали, сдавали города; потери были очень большими.
Война дошла и до нас... Мужчины уходили на фронт, а оставшиеся проходили всевобуч: (всесоюзное военное обучение) рыли окопы, траншеи, учились штыковому бою, проходили строевую подготовку. Все чаще стали приходить похоронки. Особенно жутко было слышать по ночам крики, плач, переходящий в какой-то вой. Пришла очередная похоронка. Все это раздирало душу! Мы, 13-15ти летние мальчишки тех лет, воспитанные в духе высокого патриотизма и любви к Родине, рвались на Фронт. Наше поколение помнит плакаты: «Родина — мать зовет!», «Чем ты помог фронту?», «Родина в опасности!», «Смерть немецким оккупантам!». Многие мальчишки убегали из дома, их ловили и отправляли обратно.
1942 г. — окончил семилетку, десятилетки в округе не было. Что делать дальше? Мне 14 лет. Случайно прочел в газете о наборе в Одесскую военно-воздушную спец. школу, которая была эвакуирована в г. Пенджикент, Таджикской ССР. Отправил документы и был принят. Я — курсант ВВСШ. Отсюда начался отсчет моей самостоятельной жизни (без опеки родителей). Счастью не было предела. Могу продолжить образование, стать военным летчиком! В наше время у мальчишек человек в военной форме вызывал восхищение, а если он при орденах, то мы бежали за ним посмотреть на него. Слово Армия было святым, а служба — почетной! Да, так мы были воспитаны. Я надел форму курсанта: брюки с голубым кантом навыпуск, китель с голубыми петлицами (погон еще не было), пилотка.
Первый курс был укомплектован, в основном, мальчишками из Средней Азии и эвакуированными из других регионов, а второй и третий — ребятами из Одессы, многие из них потеряли родителей. Для них спецшкола была и мамой, и папой, и родным домом. Запомнились два брата-близнеца Радишевские, Володя и Петя. Очень красивые, стройные ребята. Отличить их было невозможно, единственное отличие — лычки на погонах одного из них. Но это им не мешало поменяться кителем или гимнастеркой и пойти на свидание к девушке, заменив брата.
Спецшкола давала общее среднее образование и специальную подготовку, у нас были даже такие дисциплины, как: аэродинамика, навигация, теория полета, воздушная стрельба, метеорология и др. Быт был не из легких. Первый год мы спали на полу; электрического света не было, пользовались коптилками, отопления не было, заедали вши. Во время самоподготовки мы запирали дверь в классе на ножку стула, снимали кители, рубашки, и начиналась «ловля». Мы даже завели «Подпартный журнал», в котором разрешалось писать только кровью. Мы выдавливали буквы — «Вот кто пьет нашу кровь!». Удивительного ничего нет. Школа эвакуировалась под бомбежкой: надо было обустраиваться на новом месте, обживаться. Все было очень непросто, но мы не роптали, многим было еще хуже.
Да, нас кормили, но нам все время хотелось есть. Благо в Пенджикенте было много садов, и мы совершали «рейды» на сады, а ближе к осени, когда на крышах поспевали сухофрукты, мы ночью, сняв с подушек наволочки, совершали «набеги». «Голод не тетка!». У нас даже была «подпольная кухня». За корпусом мы соорудили очаги: два кирпича на ребро, хворост, вот тебе и очаг. Из столовой стащили кастрюли! Что варили? Черепах, их много там было; мамалыгу. Когда нас посылали на хозяйственные работы: перебирать морковь, шелушить кукурузу, мы в кальсоны насыпали зерна, а вечером сидели на нарах (тогда уже были двухъярусные нары) и «мололи кукурузу», брали плоский булыжник, клали на него несколько зерен, а вторым булыжником разбивали эти зерна. Потом уже на «нашей кухне» варили «мамалыгу», если можно назвать это «мамалыгой». Мы были рады и этому.
Иногда ходили на рынок. Запахи свежих лепешек, кислого молока, пирожков, халвы из тутовника — раздражали. Когда мы появлялись на рынке, нас уже встречали: «Лочик, мило ест?», т.е. «Летчик, мыло есть?». Нам в банный день давали кусок простого мыла на 10 человек. Это мыло мы ниткой делили на 10 кусочков: одним кусочком все мылись, а остальное — меняли на рынке на лепешку, пирожки или кусок тутовой халвы — это был Праздник! Не могу не рассказать о забавном случае, который запомнился на всю жизнь. В один из «походов» на рынок я заметил, как сидят на корточках таджички и продают в мешочках семечки, а у некоторых в мешочках лежат яйца; я подошел к одной попробовать семечки и вместе с семечками «прихватил» одно яйцо... Вечером разбил яйцо в кружку, высыпал 30 граммов сахара (от завтрака) и стал взбивать. Взбивал очень долго, но гоголь-моголя не получилось. Тогда я не знал «технологии». Все равно было вкусно!
1943 год — окончил первый курс, но до отпуска еще далеко, начинались лагерные сборы. К нам направляли на стажировку курсантов высших военных училищ, и они с нами занимались: преподавали специальные дисциплины, и, конечно, была строевая подготовка. Когда вся школа строем шла по городу с песней:
«Вставай, Страна огромная,
Вставай на смертный бой.
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна.
Идет война народная,
Священная война!..»
Все что-то поджималось внутри! Захватывало дух! Помню нашего запевалу — Жак, курсант нашей роты, к сожалению, не помню имени.
И вот долгожданный отпуск... Был такой период, когда нам вместо 30 граммов сахара на завтрак стали давать варенье. Баночку варенья — 400 граммов мы ложкой делили на 10 человек. Я готовился к отпуску и с ребятами договорился, что 9 дней я чай пью без варенья, а на 10-й день — забираю баночку варенья. У меня был братик, в то время ему было 2 годика, и мне хотелось привезти ему этот «подарок». В отпуск уходили те, кому было куда ехать и к кому ехать. От Пенджикента до ближайшей станции г. Самарканда — 50 км.
Лето, жара. Шли пешком, растянувшись по всему Пенджикентскому шоссе. Выходили в 17-18 часов, когда немного спадала жара. Шли всю ночь, иногда останавливались передохнуть, снять обувь и вымыть в арыке ноги; а если вдоль дороги попадались фруктовые деревья или тутовник, то и «перекусить». Свою баночку варенья я нес в небольшом фанерном чемодане (тогда, по-моему, такие только и были). Для меня это была очень дорогая и ценная вещь, я боялся ее расколоть. Утром вошли в город Самарканд, добрались до первой же попавшейся на пути чайханы, попадали, сняли обувь и задрали ноги и стали отдыхать. Затем, разбрелись кто куда...
В то время мои родители жили уже в другом совхозе — «Чеминобид», это у самой южной точки Советского Союза — Кушки. Мне надо было добраться из Самарканда до города Мары, затем уже до Кушки. Ходил поезд Мары — Кушка. Я добрался до Мары. В ожидании поезда фланирую по перрону со своим чемоданом. Город Кушка с прилегающими районами — пограничная зона. Я в форме, тогда уже ввели и погоны; банка в чемодане, естественно, тарахтит. Ко мне подошел патруль и попросил пройти с ними. Я понял... Я вызвал у них подозрение: в военной форме, прихрамываю (после такого «перехода» натер ноги), для фронтовика слишком мал, едет в пограничную зону, что-то тарахтит в чемодане...
И когда меня завели в какую-то комнату и попросили открыть чемодан, все стояли в каком-то оцепенении, их душили смех и слезы — в пустом чемодане в углу лежала маленькая баночка варенья! Когда я приехал домой, мой маленький братик сидел у мамы на руках с куском хлеба и показывал пальчиками, чтобы ему посыпали на хлеб сахар! Я смотрел, а по щекам у меня текли слезы. Я был счастлив. Моя баночка была кстати!
Отпуск подходил к концу... Надо было возвращаться. В то же время отца призвали в армию, я его проводил до города Мары, мы распрощались, и я поехал дальше. 1943-1944 годы были для меня тяжелыми. Я заболел тропической малярией. Частые приступы измучили, температура под 40 градусов, рвота, от «тряски» устали и болели мышцы на животе. Я был истощен и желтый от акрихина (по-моему, в то время — это было единственное средство от малярии). Учебный год я дотянул до конца, но, к сожалению, после 2-го курса был отчислен по болезни. Все мечты мои лопнули.
Летом 1944 года спец. школа переезжала в областной центр города Ленинабад, я с эшелоном доехал до станции Джизак, а затем на попутных машинах добрался до нового места жительства моих родных: совхоз имени Тимирязева Южно-Казахстанской области. Мой приезд особой радости не вызвал. Идет война! Впереди меня ждали новые испытания!
Послесловие. Спустя 62 года, здесь, в Нью-Йорке, я совершенно случайно, в медицинском офисе встретил пожилого человека. Разговорились, оказывается, мы в одно и то же время учились в военно-воздушной спец. школе в городе Пенджикенте (в разных взводах). Воспоминаниям не было конца. А ты помнишь нашего комбата? У него прозвище было — Циркуль. После ранения у него одна нога была искривлена и напоминала ножку циркуля. А кого-нибудь из ребят помнишь? Я многих помню: В.Вьюркова, Женю Титова, Сашу Куковальского, Кирилла Попадика (он доктор, профессор, заведующий кафедрой в одном из ташкентских вузов), Славуцкого и других. А командующий взвода у нас был — Коркишко. А помнишь? А помнишь? А помнишь? Этим «помнишь», не было конца.
А фамилия моего сокурсника, Сеня Гоголь. Я благодарен судьбе за эту встречу! И подарок — воспоминания!
Алексей Шатохин Присылайте свои письма и комментарии на comment@ya-online.com