Атака собак под Ургутом. (Из путевых заметок Туркестанца)
Атака собак под Ургутом.
(Из путевых заметок Туркестанца)
Автор: Н.Н. Каразин
Заглавие: Атака собак под Ургутом
Подзаголовок: Из путевых заметок Туркестанца
Источник: НИВА
Год издания: 1872
Номер: 38
Страницы: 597-601
Никакая европейская война не представляет собою такого разнообразного выбора эффективных эпизодов, как те войны, которые ведутся на окраинах цивилизованного мира, с почти полудиким неприятелем.
Грандиозные ужасы первой, - эти колоссальные побоища, где в несколько часов погибают десятки тысяч человек, имеют действие притупляющее самые неподатливые нервы (слишком много крови, чтобы нельзя было наконец к ней привыкнуть) и наблюдатель, пораженный с самого начала, постепенно приходит в себя и равнодушно относится к адскому грому чудовищных орудий, хладнокровно отмечая, в своих памятных листках, жертвы происходящей перед его глазами катастрофы.
Во втором случае, на сцену выступают уже не стотысячные массы, а отдельные, единоличные актеры; вы можете следить за рядом личных подвигов, разнообразие которых разрастается совместно с разнообразием характера исполнителей. Живой интерес растет с каждою минутою боя: комизм положений потрясающим образом смешивается с мрачной трагедией смерти. Крайнее неравенство сил, разнообразие введенного в дело оружия, пестрота и разнохарактерность костюмов и типов; наконец, религиозная ненависть, борьба за свои семьи и свободу, все ужасы и безвыходность могущего случиться плена, - разжигают личные страсти до невероятных пределов, и перед вашими глазами развертывается картина такой оригинально-ужасной борьбы, что вы как очарованные не можете оторвать своих глаз от страшной арены – и понимаете, что должны были испытывать древние римляне в своем Колизее.
Таким характером отличаются войны французов в Алжире, войны которые велись американцами с ордами краснокожих, и, наконец, войны которые ведут наши боевые туркестанские батальоны в самой глубине центральной Азии.
Оторванные от своих семей, от своих деревень, от всего, что только хотя чем-нибудь может напоминать далекую родину, наши солдаты, без малейшего ропота, идут через бесконечные степи, через мертвые, сыпучие пески, через горы упирающиеся в небо своими снежными вершинами, - и забираются все дальше и дальше на юг (“все на полдень” как выражаются они сами) в самое сердце неизведанной, враждебной Азии.
В памяти полудиких народов центральной Азии, переходя из рода в род, разрастаясь до сказочных, баснословных размеров, хранятся еще намеки на грандиозные, завоевательные попытки Македонского героя; его называют в легендах и песнях кочевников “Улькун Искандер” – и свято чтит суеверный дикарь память этого гиганта, приходившего с юга. Теперь видят новых пришельцев, с противоположной стороны, - пришельцев, перед горстью которых бегут несметные полчища, падают одно за другим сильные, до сих пор считавшиеся непобедимыми ханства. И вот, народная фантазия слагает новую легенду... Она говорит, что эти группы людей в белых рубашках, с страшными дальнобьющими ружьями, суть передовые отряды того же самого великого Искандера, который не умер, а весь этот длинный ряд веков употребил на то, чтобы обойти всю землю и зайти со стороны, противоположной его прежним походам, - с севера.
Но старый закал, этот своеобразный боевой дух заразительной действует на массу, и долго еще сохранится этот особый колорит, - разве совсем затихнут походы, совсем прекратятся наши азиатские войны; а это возможно разве только тогда, когда вся Азия обратиться в Тулу или Калугу, - то есть никогда или, по крайней мере, в весьма отдаленном будущем.
Средне-азиатские войны выработали особый тип наших солдат, выработали совершенно особую, оригинальную тактику, к которой совсем неприменимы сложные хитросплетения военной науки европейских армий. Да и как же могло быть иначе? Отряды в три или четыре роты (около четырехсот солдат) считаются здесь сильными армиями – и этим крохотным горстям приходится сталкиваться с неприятелем считающим в своих рядах десятки тысяч и даже сотни; подобное неравенство сил не предвидела ни одна военная наука. И только безумная отвага, превосходное оружие, а главное, таинственное обаяние непобедимости “белых рубах” позволяет нам с успехом выдерживать эту неравную борьбу.
“Вперед и постоянно вперед” – вот единственный фундамент туркестанской тактики. Отступление, нерешительность не могут иметь тут место. Иначе, малейшее колебание может разрушить, или хотя поколебать это таинственное обаяние, - и тогда, масса, сломив главную преграду, раздавит эту горсть храбрецов, и не помогут ей ни винтовки “минье”, ни даже вновь присланные картечницы.
Знойный, удушливый день; солнце поднялось над самой головой и палит все живое своими отвесными лучами. По степной, широко раскатанной дороге клубится густая пыль; в этих облаках, медленно, разгоняемых ленивым ветром, сверкают по временам блестящие тени, мелькают красные тряпки значков, белеют холщовые рубахи: это идет отряд.
На маленькой азиатской лошадке, лениво согнувшись на казачьем седле, плетется шажком командир...
С боку у него висит не та неуклюжая, на весь околоток гремящая, совершенно никуда не годная сабля в металлических ножнах, которою вооружены чуть ли не все европейские армии, - а легкая, острая как бритва, азиатская шашка, кокетливо, не стесняя движения, перекинутая через плечо на тонком ремешке.
Несколько туземных джигитов, в оборванных красных халатах, в широких чалмах или остроконечных хивинских шапках, сопровождают командира: это и лазутчики, и “проводники”, все что хотите. Это волонтеры, цель которых война, не разбирая за что и с кем. Совершенно добровольно пристраиваются они к нашим отрядам и довольствуются только возможностью пограбить втихомолку после удачного дела.
Враг близко. Его чуют наши туземные волонтеры и суетятся, беспрерывно приподнимаясь на высоких стременах, силясь разглядеть что-нибудь за этою пылью; его чуют и наши бывалые степные ветераны, осматривая на ходу замки своих винтовок.
Киргизы, при вьючных верблюдах, дикими криками и ударами ногаек сгоняют растянувшихся по дороге верблюдов, - а то неравно отхватят лихие наездники, которые все ближе и ближе стягиваются к нашему отряду, замыкая свой волнующийся, живой круг. Окружить маленький русский отряд и налетать на него со всех сторон – вот единственная тактика азиатов.
- Теперича гранатою бы в них!... говорит один солдат другому, закусывая туземною лепешкою, которую раздобыл из своего мешка-магазина.
Это ротные собаки, которые все время носились по степи, вылавливая сусликов и другую степную живность; а теперь, почуявши близость ненавистного врага, собрались все к своим хозяевам и злобно рычат, вглядываясь в далекие массы вражеских джигитов.
В число этих разнообразных штук “солдатской науки” входит обязательным образом... бросаться на всех, кто только подходит к отряду в азиатском костюме.
Большого труда стоит потом удержать этих понятливых псов от самой яростной атаки на ненавистные халаты – и наши милиционеры-туземцы только тогда могут быть покойны, когда собаки успеют привыкнуть и приглядеться к их лицам и поймут, что это союзники, а не враги, и что их рвать не следует.
... с помощью свое природной отваги, пренебрегая сабельными ударами и уколами пик, они яростно нападают на чужих всадников и частенько стаскивают с седла, уцепившись зубами за широкие полы халата.
А сколько лазутчиков, сколько одиноких джигитов, подползавших к сонному отряду, были буквально пойманы нашими собаками.
Рисунок наш изображает одну из характернейших сцен подобной собачьей атаки в одном из сражений “бухарского похода” в 1868 году – именно эпизод перед штурмом горного селения “Ургут”.
...отряд наш, состоявший из шести рот пехоты, сотни казаков и двух пушек, остановился на ночлег в виду Ургута, до которого оставалось не более пяти верст. Перед нашими глазами высоко поднимались темные, горные громады – и только скалистые вершины их были залиты красным светом заходившего солнца. Не то туман, не то облака ползли по горам, спускаясь все ниже и ниже; в этих дымчатых полосах виднелись темные пятна – это были сады, окружающие горное селение; кое где искрились яркие точки разложенных огней и глухо доносился гул ветра, прорывавшегося в горном ущелье – при входе в которое и расположен был Ургут, - это сторожевое гнездо непокорных горцев.
Всю ночь велись длинные переговоры; приезжали из Ургута какие-то странные всадники, быстро уезжали, возвращались снова, и снова начинались бесконечные трактования. Впоследствии мы узнали, что все это было только военной хитростью – неприятелю надо было выиграть время, так как мы нагрянули совершенно врасплох, и они боялись, что мы начнем дело тотчас же, не откладывая атаки до следующего утра.
Всю ночь, между тем, в тесных улицах селения воздвигались баррикады, заваливались дороги и рылись оборонительные канавы.
Не доходя версты до садов, мы стали чтобы еще раз попытаться склонить ургутцев к покорности. Но теперь тон уже переменился, и нам отвечали самыми оскорбительными насмешками. Нам говорили:
“К нашему городу подходил Тамерлан (так написано в наших книгах) и ушел ни с чем. На нас шел Эмир Бухарский и осрамил только свою бороду – положите и вы грязь на свою голову; - но у Эмира было войско: сколько глаз ни видал с высоты наших гор все это было покрыто его сорбазами; его зеленые палатки тянулись вдоль, вплоть до самого неба. А вы с чем пришли, где ваше войско? Это что ль?” и они презрительно поглядывали на наш крошечный отряд, на наши единственные две пушки, и даже сплевывали в сторону, чтобы выказать нам свое полнейшее презрение.
Делать было нечего, пришлось атаковать страшный Ургут и показать горцам, что иногда горсть белых рубах значит больше чем несметные полчища красных курток.
К вечеру Ургут пал. Он был разграблен дотла и пылал, поднимая высокие столбы черного дыма. Но эта адская атака и нам обошлась не дешево. Свирепо дрались ургутцы, шаг за шагом защищая каждый куст своих родных садов, каждую саклю своего селения. Хвастливые власти, ведшие с нами переговоры, бежали прежде всех – и настоящими защитниками оказались не воины, а жители вольного селения.
Покуда велись утренние переговоры, нетерпеливые ургутские наездники все ближе и ближе подскакивали к нашим ротам и задирали наших солдат, спокойно дожидающихся сигнала атаки, то вызывающим гиканьем, то задорную бранью, а то подчас и маленькой, уныло гудящею пулькою, выпущенною из дула фитильного мултука (род ружья) с подсошкою.
Ободренные безнаказанностью, джиты все ближе и ближе подскакивали, и наконец появились уже не более как во ста шагах перед нашим фронтом. Тогда выведенные из терпения солдаты пустили на них своих псов, давно уже рвавшихся от нетерпения, - и началась отчаянная травля. Ближайшие смельчаки поплатились за свою отвагу, и неприятельская кавалерия должна была отступить перед своими четвероногими противниками.
Оружие и доспехи наших противников в средней Азии.
(«Нива», 1874, №15, 233-235)
Читая о боевых подвигах наших войск в центральной Азии, о тех успехах, грандиозных и блистательных, которое делает наше оружие, пролагая широкий путь к благим началам цивилизации и, проникая все глубже и глубже в полудикие, неведомые до сих пор страны, - и, конечно, читая обо всем этом с понятным любопытством и вниманием, мы не можем не остановиться на некоторых странных обстоятельствах, которые для непосвященных кажутся чем-то совершенно необъяснимым, почти вымышленным.
Например: мы читаем известие, о каком-нибудь сражении, где русский отряд численностью в 10 - 12 рот, т.е. около полторы тысячи человек, наносит окончательное поражение тридцатитысячным массам неприятеля. Недоумение наше растет еще более, когда мы узнаем, что потеря наша ограничивается каким-нибудь десятком жертв – неприятель же “усеивает степь своими телами”.
Что же это такое? Какой же это неприятель? не были ли это совершенно безоружные толпы дикарей?.. невольно приходит нам на мысль такое предположение. Но тут же мы читаем и следующее, окончательно уже сбивающее нас с толку: мы узнаем, что у неприятеля этого было отнято несколько десятков пушек и фальконетов, что неприятель этот весьма деятельно поддерживал артиллерийский и ружейный огонь – и прекратил его только тогда когда обратился в полное бегство, оставив в наших руках и пушки свои, и обозы, и палатки, спасая свою жизнь, рассеиваясь во все стороны под влиянием страшной неотразимой паники.
Значит: есть что-то такое, дающее этот перевес нашим малочисленным войскам, этим горстям героев, оторванных от родины, от всего дорого сердцу, заброшенных в самую глубь чужой страны. этих безвестных пионеров цивилизации.
Эта могучая сила состоит из двух элементов: первый – это дисциплина и строгое сознание долга; второй – полнейшее превосходство оружия. Первое помогает нам бороться со всеми лишениями и ужасами, которые на каждом шагу ставит нам негостеприимная природа, - второе, помогая первому, родило Ташкент, Ирджар, Ходжент, Джюзак, Ура-тюбо, Самарканд, Зарабулак и, наконец, Хиву – эти бессмертные боевые подвиги наших “белых рубашек”.
Я ограничусь только подробным очерком средне-азиатского вооружения и разберу по частям красивую арматуру, предложенную читателям на одной из страниц нынешнего номера “Нивы”.
1, 2, 3 и 4 значки начальников и предводителей, бунчаки и пики на длинных гибких древках, сделанных из целого молодого дерева, или из китайского бамбука, или же из клинообразных кусков как обыкновенно приготовляются бильярдные кии. Последние, впрочем, исключительно встречаются только у знамен и значков, служащих признаком власти, но не употребляются непосредственно как оружие, по причине своей хрупкости и недостаточной эластичности. Самая странная из них – это туркменская камышевая пика с волосяным пучком под своим коротким, тонким, острым как ножка циркуля острием. Эта пика в руках ловкого наездника неотразимое смертельное оружие – и потому наш солдат очень хорошо делает, не позволяя врагу воспользоваться своим оружием и ссаживая его с лошади пулей, едва только он подскачет на приличное расстояние.
Знамена редко встречаются с четверо угольным полотном, большею частью они делаются в виде вытянутого треугольника красного цвета вышитого красивым узором изречений из Корана черным и белым шелками. Коймы знамен иногда вырезываются зубцами иногда обшиваются бахромой и кистями. У бунчаков часто подшиваются металлические, пустые шары и конские хвосты, что придает им необыкновенно своеобразный вид. (ф. 1 и 4).
Вилообразные, многоконечные бунчуки редко встречаются в войсках, они должны служить боевыми эмблемами над могилами павших богатырей (ф., 4).
Теперь перейдем к саблям (“клынч”).
В Средней Азии вы чрезвычайно редко встречаете хорошо закаленные клинки, рубящие гвозди, стругающие железо, и делающие тому подобные бесполезные подвиги, какими гордится перекаленное донельзя знаменитое кавказское оружие. Здешний богатырь считает лучшим достоинством клинка его остроту; оттачивает его как бритву и, пользуясь, мягкостью своего оружия, тотчас же с помощью карманного оселка приводит свой клинок опять в порядок, едва только он затупится о вражескую кость, едва только загнется его тонкое жало... что невозможно, по крайней мере, неудобно сделать с перекаленным клинком, по хрупкости последнего.
Ф. 12. Клинок ятагана с лукообразными вырезами по спинке, тяжелый и весьма неудобный при вынимании и вкладывании обратно в ножны; встречаются довольно редко.
Ф. 9. Бухарская сабля, роскошное и дорогое оружие. Красиво выгнутый эфес, выточенный из слоновой кости, украшен на конце серебряною ажурною оковкой и длинною белою кистью; бархатные ножны окованы золотом и серебром, отделаны чеканным узором, бирюзою и даже дорогими камнями. Ценность этих сабель доходит часто до весьма крупных цифр, и, понятно, делает их принадлежностью весьма не многих избранных. Подобная сабля была прислана бухарским эмиром генералу Абрамову, после взятия им г. Корши, занятого инсургентами.
Ф. 14. Авганская сабля, с железной ручкою, замечательна как по форме своего широкого клинка, так и по своей необыкновенно изящной ручке.
Ф. 15. Топорик (балта) (чекан) носится за поясом и, смотря по своей рукоятке, золотой, серебряной, или же просто обтянутой цветным бархатом, служит признаком сана и должности.
Ф. 17 и 18. Поясной нож (исяк) с рукояткою, совершенно уходящей в ножны, и кошель для запасных кремней и боевого фитиля из зеленой кожи, вышитой золотой ниткою.
Самое оригинальное, допотопное оружие – это разнообразные булавы, как их здесь называют батики (ф., 7 и 6), оружие, не смотря на всю свою дикость довольно внушительное в рукопашной схватке, - особенно ф. 6, представляющая довольно тяжелую чугунную шишку, насаженную на тонком гибком как хлыст камышовом или буковом древке. Эта шишка со свистом режет воздух, описывая круги, - и горе тому телу, которое подвернется под этот губительный розмах.
Осмотрев, таким образом, оружие холодное, не представляющее никаких особых преимуществ перед нашим холодным же оружием, - мы перейдем к мултукам, фалконетам и пушкам, этим деятелям так - называемого “огненного боя”.
Ф. 5. Крепостное ружье, фальконет. Тяжелое, безобразное, неповоротливое оружие совершенно ясно и понятно изображенное на нашем рисунке. Тяжелый чугунный ствол, более полутора дюйма в диаметре канала, привязан сыромятными ремнями к такой же неуклюжей тяжелой ложе. Ствол этот тоже покрыт неизбежными изречениями из Корана и разным узором, заряжается большой пулей, обвернутой насаленной тряпкою, - заряжается очень неудобно, медленно, так что едва только каждые десять минут может делать по одному выстрелу; к нему прилажена железная подпорка, без которой немыслимо было бы ворочать его человеческими руками; страшно отдает при каждом выстреле и даже опрокидывает стреляющего. Огонь сообщается заряду посредством пропитанного селитряным раствором фитиля, один конец которого намотан на приклад, а другой защемлен в развилку проволочного крючка. изогнутого в виде буквы S и двигающегося на шарнире; если потянуть за нижний конец этого крючка, верхний тотчас же клюнет в отверстие заднего конца стола, насыпанное порохом и таким образом произойдет выстрел, предшествуемый, обыкновенно, сильною вспышкою из затравки, обжигающей брови и бороду полудикого стрелка.
При большом угле возвышения, пуля летит довольно далеко и, благодаря своей неправильной форме, прорезывает воздух с каким-то ревом и визгом, очень хорошо известным нашему солдату.
Ф. 11. Легкое ружье (мултук), с подсошкою, заряжается, так же как и первое и с таким же фитильным крючком; это собственно оружие пехотинцев, но часто встречается у конных. Последние для каждого выстрела должны слезть с лошади, и держа за повод робкое, напуганное выстрелами животное, садиться на землю, устанавливать подсошку и тогда уже стрелять, - понятное дело, надеясь только на аллаха и свою пулю, “которая должна же найти, наконец, виноватого”. Большею частью пули, вылетевшие из подобного оружия, оказываются несравненно гуманнее самих стрелков – и вопреки их желанию летят с жалобным визгом совсем не туда, куда хотят эти последние.
Ф. 19. Короткий фитильный же карабин конных воинов, без подсошки. Стрельба из этого оружия еще менее действенна, принимая во внимание, неспокойно стоящую лошадь, неловкость приклада и боязнь стрелка отдачи и затравочной вспышки, заставляющей его предварительно закрыть глаза и даже отвернуться в сторону.
Кроме фитильного оружия, встречается иногда и кремневое и даже ударное, - но это последнее, большей частью, испорченное донельзя европейское оружие, благодаря частым поправкам и переделкам неумелых мастеров доведенное до полной негодности.
Такими ружьями вооружены регулярные пехотинцы бухарского эмира и других средне-азиатских владык. Из целых куч подобного оружия, взятого в Самарканде, невозможно было найти и одного экземпляра, хотя сколько-нибудь могущего исполнять свое прямое назначение.
Представителями классической древности служат щиты, и даже наивный лук с камышовыми стрелами, отваживающийся идти на состязание с нашим штуцером Бердана.
Впрочем, щиты эти совершенно утратили свое прямое назначение, а сохранились только как признаки власти и сана; они большей частью бывают кожаные – и украшены или тисненым золотым узором или же металлическими, чешуеобразными бляхами и даже золотыми монетами.
Поставьте теперь против этого, описанного нами, оружия, как бы оно не было многочисленно, несколько десятков “берданок”, стреляющих чуть не на версту и посылающих пули одна за другою – по тридцати штук в минуту – и вам ясны будут результаты, кажущиеся с первого взгляда невероятными.
Об артиллерии наших противников в Средней Азии, мы поговорим в другой статье; теперь же ограничимся только тем, что наши пушки и митрильезы составляют с действительно многочисленными пушками неприятеля еще более поразительный контраст, чем ручное огнестрельное оружие.
Те знаменитые пушки - чудовища, которые украшают в Москве здание арсенала и грановитой палаты, дают уже некоторое понятие об артиллерии азиатских воителей; а если и встречаются, попавшие через Афганистан в Бухару, старые английские пушки, то они тоже, временем и неумением обращаться, доведены до полнейшей негодности к употреблению.
(«Нива», 1874, №15, 233-235)
Institute of Oriental Studies, Martin-Luther-University Halle-Wittenberg, Germany.