29 марта - день рождения Михаила Анчарова, одного из основателей авторской песни, начавшего писать и петь еще в 20-е, автора сценария телесериала "День за днем", за год до "17 мгновений весны" выметавшего улицы советских городов, писателя прозы, которая сносит крышу не хуже Маркеса или Амаду.
Писателя, который писал как художник видит.
Не фронтовика, но повоевавшего выпускника ВИИЯКА по специальности "японский язык", во время войны мотавшегося в командировки к партизанам, а потом служившего переводчиком в наступавших частях, громивших Квантунскую армию.
В его песнях и книгах - хроника эпохи, в том числе картины войны, которых никто так не видел.
Писателя, который писал как художник видит.
Не фронтовика, но повоевавшего выпускника ВИИЯКА по специальности "японский язык", во время войны мотавшегося в командировки к партизанам, а потом служившего переводчиком в наступавших частях, громивших Квантунскую армию.
В его песнях и книгах - хроника эпохи, в том числе картины войны, которых никто так не видел.
Мы обрушились с неба, как ангелы, и опускались, как одуванчики.
Некоторых из наших кончили в воздухе, и их намокающие парашюты несла медленная река, а все, кто остался жив, дотянули на стропах до весеннего кладбища.
Три "тигра" выскочили из-за ограды и вертелись на тесных дорожках кладбища, давя памятники.
Одного закидали противотанковыми, и он лопнул, выплеснув пламя, второй, проломив ограду, укатил в реку, третий бил термитными, и они увязали в мягкой весенней земле могил.
Вылез четвертый танк и фукнул из огнемета. Сиплое пламя дымно скользнуло среди цветущих могил, и остался только задумчивый белый ангел. Вы видели когда-нибудь обожженных огнеметом? Нет?
Автоматы выли, как суки в мороз. Сережа Ключарев придерживал рукой свисавший на щеку красный глаз, а правым, голубым, смотрел на вертевшуюся у его ног гранату-бутылку, которая через пять секунд должна была убить нас обоих, но он еще успел пинком сбить ее в воронку, и мы остались живы.
Ванюша Демичев, бывшая морская пехота, бил по немцам в упор и беззвучно пел любимую песню: "В бананово-лимонном Сипгапуре-пуре... когда у вас на сердце тишина... вы, брови темно-синие нахмуря... скучаете одна..." При его росте автомат его казался ручкой-самопиской, а на ляжке догорали маскировочные штаны.
Метались какие-то гражданские фигуры, мечтавшие отсидеться в склепах от проблем жизни. Работать было трудно.
Демичев изучил эту песню, когда мы две недели дохли со скуки перед выбросом десанта и слушали пластинки Вертинского, которые захватил с собой из Москвы Дима Сенявин, сын консульского работника в Шанхае.
Меня беспокоили темные гражданские люди, которые куда-то пытались уползти из хорошо налаженного хаоса и скользили среди воронок и могил, и мне даже чудился детский крик.
Меня прижимал к земле пулемет, хлеставший от подножия белого ангела, и это мешало мне командовать. Мы с Атабековым поползли, прикрывая лица лопатками, и меня кто-то, как в детстве, стеганул по заднице крапивой. К животу потекло что-то горячее. В две саперные лопатки мы покончили с пулеметчиком и развернули треногу в сторону ограды. Атабеков снял часы с протянутой вверх руки пулеметчика и стал бить короткими. Мы сверили время. Мы вполне могли продержаться пятнадцать минут. Нас оставалось еще достаточно. Народ все опытный, москвичи, культурные люди, свои в доску мальчики, ювелиры, и чужого оружия было завались.
Пулемет из-под ангела действовал как часы, и я мог работать в спокойной обстановке. Подошел Демичев и прилег рядом - в него за всю войну ни одна пуля не попала. Мы трудились что есть сил. В паузах я слышал над ухом свирепые слова Вертинского:
- И томно замирая... от криков попугая... как дикая магнолия в цвету...
Демичев менял диск.
- Вы плачете, Иветта... что ваша песня спета... что это лето где-то унеслось в... - Демичев пел непечатное слово. Он был из Марьиной рощи, а там это всегда любили.
Они на нас полезли. Мы их не трогали, ведь так? И теперь мы пришли свести некоторые личные счеты. Демичев пел о бананово-лимонном Сингапуре, но даже ежу понятно, что это и была благородная ярость человека, ведущего священную войну с металлическими "тиграми", которые, в сущности, всегда оказываются в дураках, когда сталкиваются с человеком, хотя поначалу всегда кажется иначе.
Нас хотели достать из-за ограды, но им мешали два парашюта, висевшие, как шелковое белье, и задумчивый ангел. За оградой знали свое дело. У ангела на лице появилась щербатая уродливая улыбка и постепенно отваливались крылья. Потом лицо ангела стало похоже на череп, он зашатался на одной ноге, а отлетевшая ступня другой ударила Демичева в коленку.
Мы покидали за ограду "лимонки", и ребята стали просачиваться в проломы. Там все стихло, и стало слышно, как хрипят наши батареи. Дело шло к концу. К ангелу упала граната и убила Атабекова, а Демичева нет. Ангел зашатался от воздушного толчка и начал падать, и мы с Демичевым отскочили. А когда ангел упал, мне опять почудился детский крик.
- Посмотри, Ваня, - сказал я, потому что очень устал, зубы у меня лязгали, и я никак не мог разорвать индивидуальный пакет.
Ваня перекинул автомат, подошел к скелету ангела и отвалил его в сторону. Потом он вытащил из-под него малыша, совсем живого, только ножка повреждена каменной смертью, и такого маленького, что по одежде было не разобрать, какого он пола. Он не плакал, а только разевал рот, и были видны три молочных зуба, а на вязаном комбинезоне у него были гномы и грибы.
Дело, видимо, шло к концу. Мы отдали малыша в какой-то железнодорожный госпиталь, куда уже свозили ничейных немецких детей, найденных в развалинах, а сами двинулись искать начальство и еду.
Город был разгромлен не очень, только всюду горела бумага, воняло газом и ветер шелестел страницами толстых томов в заляпанных грязью переплетах. И в городе, на одном бывшем перекрестке, я встретил парня, с которым я был знаком миллион лет назад, когда жил летом на Украине в Санжарах, а рядом был лагерь для даровитых детей - тогда это было модно, все они или писали стихи, или были артистами, а музыканты играли в запрещенные игры - баскетбол, волейбол, хандбол тайком, потому что им нельзя было портить пальцы. А я ходил к ним в лагерь и рисовал на них карикатуры в стенную газету и пижонил ручным ястребом, который с неба прилетал на мой свист и ел лягушек.
Мы вспомнили допотопные времена и молодость и пошли поискать выпить, но к цистерне спирта, которую атаковала пехота, подошла "тридцатьчетверка" и, развернув башню, пальнула в воздух. Пехота отступила, а цистерну укатили железнодорожники. Тогда парень открылся мне и шепотом сказал, что он нашел дом, где есть потрясающие репродукции картин со всех музеев Европы, целые альбомы: Веласкес, Брейгель, Босх. Я наорал на него за тупость и легкомыслие, и мы дунули с такой скоростью, что у меня опять пополз бинт.
И в этом доме я добыл цветную репродукцию "Портрета папы Иннокентия" Веласкеса и увидел, наконец, как написан красный шелк его рясы, и это было как чудо, потому что общий цвет рясы создавался не теми красками, какими полагается, а совсем другими, и, оказывается, я, мальчишка, угадал этот цвет, когда раньше вглядывался в черно-белое фото этой картины. И первый немец, на которого я глядел нормальными глазами, был старенький хозяин этой квартиры, который все трясся и совал нам в руки альбомы с репродукциями.
И я тогда понял, как получается фашизм. Сначала у человека длинными очередями из-за ограды отбивают крылья, потом делают его уродом, и лицо его становится похожим на череп, и тогда его только толкнуть и он обрушивается на ребенка. И я понял навсегда, что памятники надо ставить только тем людям, которые спасают ребенка в каждом из нас, все равно - политическим деятелям, солдатам или художникам. Вот как, например, тому, задумчивому, который сказал: "И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал".
Как-то этой весной, подходя к его памятнику, я услышал детский крик: "Мама, мама, гляди - одуванчики..." И вспомнил о парашютах.
("Золотой дождь" - http://lit.lib.ru/a/ancharow_m_l/dozhd.shtml
Он видел и зхапомнил многое - как разведчик. художник, поэт, писатель.
Эвакуация из Москвы осенью 41-го -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s6.htm
Быстрая конница РККА, которая так быстро ушла с парадов на Красной площади сразу в песню -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s16.htm
Штрафные роты и батальоны -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s15.htm
Отчаянные десанты 42-го, одна из самых знаковых у Анчарова - "Баллада о парашютах" -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s32.htm
Танковые сшибки конца войны -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s36.htm
Рывок на Дальний восток -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s2.htm
Неприкрашеный натюрморт поля победы - "Баллада о мечтах", написана всего через год после победы.
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s10.htm
Безногие инвалиды на улицах послевоенных городов -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s13.htm
Подведение итогов -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s40.htm
Половина этих песен, переложенная на музыку Михаила Катаева, вошла в телеспектакль "День за днем", и кому-то повезло иметь у себя двойную виниловую пластинку песен из спектакля.
Одну песню, "Стою на полустаночке", пели по телевизору Ольга Воронец и Валентина Толкунова.
Вот ссылка на анчаровские песни в базе данных сайта "бард.ру".
Чтобы послушать, слева выберите букву А и по алфавитному списку выберите Анчарова. Они не скачиваются, к сожалению.
Некоторых из наших кончили в воздухе, и их намокающие парашюты несла медленная река, а все, кто остался жив, дотянули на стропах до весеннего кладбища.
Три "тигра" выскочили из-за ограды и вертелись на тесных дорожках кладбища, давя памятники.
Одного закидали противотанковыми, и он лопнул, выплеснув пламя, второй, проломив ограду, укатил в реку, третий бил термитными, и они увязали в мягкой весенней земле могил.
Вылез четвертый танк и фукнул из огнемета. Сиплое пламя дымно скользнуло среди цветущих могил, и остался только задумчивый белый ангел. Вы видели когда-нибудь обожженных огнеметом? Нет?
Автоматы выли, как суки в мороз. Сережа Ключарев придерживал рукой свисавший на щеку красный глаз, а правым, голубым, смотрел на вертевшуюся у его ног гранату-бутылку, которая через пять секунд должна была убить нас обоих, но он еще успел пинком сбить ее в воронку, и мы остались живы.
Ванюша Демичев, бывшая морская пехота, бил по немцам в упор и беззвучно пел любимую песню: "В бананово-лимонном Сипгапуре-пуре... когда у вас на сердце тишина... вы, брови темно-синие нахмуря... скучаете одна..." При его росте автомат его казался ручкой-самопиской, а на ляжке догорали маскировочные штаны.
Метались какие-то гражданские фигуры, мечтавшие отсидеться в склепах от проблем жизни. Работать было трудно.
Демичев изучил эту песню, когда мы две недели дохли со скуки перед выбросом десанта и слушали пластинки Вертинского, которые захватил с собой из Москвы Дима Сенявин, сын консульского работника в Шанхае.
Меня беспокоили темные гражданские люди, которые куда-то пытались уползти из хорошо налаженного хаоса и скользили среди воронок и могил, и мне даже чудился детский крик.
Меня прижимал к земле пулемет, хлеставший от подножия белого ангела, и это мешало мне командовать. Мы с Атабековым поползли, прикрывая лица лопатками, и меня кто-то, как в детстве, стеганул по заднице крапивой. К животу потекло что-то горячее. В две саперные лопатки мы покончили с пулеметчиком и развернули треногу в сторону ограды. Атабеков снял часы с протянутой вверх руки пулеметчика и стал бить короткими. Мы сверили время. Мы вполне могли продержаться пятнадцать минут. Нас оставалось еще достаточно. Народ все опытный, москвичи, культурные люди, свои в доску мальчики, ювелиры, и чужого оружия было завались.
Пулемет из-под ангела действовал как часы, и я мог работать в спокойной обстановке. Подошел Демичев и прилег рядом - в него за всю войну ни одна пуля не попала. Мы трудились что есть сил. В паузах я слышал над ухом свирепые слова Вертинского:
- И томно замирая... от криков попугая... как дикая магнолия в цвету...
Демичев менял диск.
- Вы плачете, Иветта... что ваша песня спета... что это лето где-то унеслось в... - Демичев пел непечатное слово. Он был из Марьиной рощи, а там это всегда любили.
Они на нас полезли. Мы их не трогали, ведь так? И теперь мы пришли свести некоторые личные счеты. Демичев пел о бананово-лимонном Сингапуре, но даже ежу понятно, что это и была благородная ярость человека, ведущего священную войну с металлическими "тиграми", которые, в сущности, всегда оказываются в дураках, когда сталкиваются с человеком, хотя поначалу всегда кажется иначе.
Нас хотели достать из-за ограды, но им мешали два парашюта, висевшие, как шелковое белье, и задумчивый ангел. За оградой знали свое дело. У ангела на лице появилась щербатая уродливая улыбка и постепенно отваливались крылья. Потом лицо ангела стало похоже на череп, он зашатался на одной ноге, а отлетевшая ступня другой ударила Демичева в коленку.
Мы покидали за ограду "лимонки", и ребята стали просачиваться в проломы. Там все стихло, и стало слышно, как хрипят наши батареи. Дело шло к концу. К ангелу упала граната и убила Атабекова, а Демичева нет. Ангел зашатался от воздушного толчка и начал падать, и мы с Демичевым отскочили. А когда ангел упал, мне опять почудился детский крик.
- Посмотри, Ваня, - сказал я, потому что очень устал, зубы у меня лязгали, и я никак не мог разорвать индивидуальный пакет.
Ваня перекинул автомат, подошел к скелету ангела и отвалил его в сторону. Потом он вытащил из-под него малыша, совсем живого, только ножка повреждена каменной смертью, и такого маленького, что по одежде было не разобрать, какого он пола. Он не плакал, а только разевал рот, и были видны три молочных зуба, а на вязаном комбинезоне у него были гномы и грибы.
Дело, видимо, шло к концу. Мы отдали малыша в какой-то железнодорожный госпиталь, куда уже свозили ничейных немецких детей, найденных в развалинах, а сами двинулись искать начальство и еду.
Город был разгромлен не очень, только всюду горела бумага, воняло газом и ветер шелестел страницами толстых томов в заляпанных грязью переплетах. И в городе, на одном бывшем перекрестке, я встретил парня, с которым я был знаком миллион лет назад, когда жил летом на Украине в Санжарах, а рядом был лагерь для даровитых детей - тогда это было модно, все они или писали стихи, или были артистами, а музыканты играли в запрещенные игры - баскетбол, волейбол, хандбол тайком, потому что им нельзя было портить пальцы. А я ходил к ним в лагерь и рисовал на них карикатуры в стенную газету и пижонил ручным ястребом, который с неба прилетал на мой свист и ел лягушек.
Мы вспомнили допотопные времена и молодость и пошли поискать выпить, но к цистерне спирта, которую атаковала пехота, подошла "тридцатьчетверка" и, развернув башню, пальнула в воздух. Пехота отступила, а цистерну укатили железнодорожники. Тогда парень открылся мне и шепотом сказал, что он нашел дом, где есть потрясающие репродукции картин со всех музеев Европы, целые альбомы: Веласкес, Брейгель, Босх. Я наорал на него за тупость и легкомыслие, и мы дунули с такой скоростью, что у меня опять пополз бинт.
И в этом доме я добыл цветную репродукцию "Портрета папы Иннокентия" Веласкеса и увидел, наконец, как написан красный шелк его рясы, и это было как чудо, потому что общий цвет рясы создавался не теми красками, какими полагается, а совсем другими, и, оказывается, я, мальчишка, угадал этот цвет, когда раньше вглядывался в черно-белое фото этой картины. И первый немец, на которого я глядел нормальными глазами, был старенький хозяин этой квартиры, который все трясся и совал нам в руки альбомы с репродукциями.
И я тогда понял, как получается фашизм. Сначала у человека длинными очередями из-за ограды отбивают крылья, потом делают его уродом, и лицо его становится похожим на череп, и тогда его только толкнуть и он обрушивается на ребенка. И я понял навсегда, что памятники надо ставить только тем людям, которые спасают ребенка в каждом из нас, все равно - политическим деятелям, солдатам или художникам. Вот как, например, тому, задумчивому, который сказал: "И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал".
Как-то этой весной, подходя к его памятнику, я услышал детский крик: "Мама, мама, гляди - одуванчики..." И вспомнил о парашютах.
("Золотой дождь" - http://lit.lib.ru/a/ancharow_m_l/dozhd.shtml
Он видел и зхапомнил многое - как разведчик. художник, поэт, писатель.
Эвакуация из Москвы осенью 41-го -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s6.htm
Быстрая конница РККА, которая так быстро ушла с парадов на Красной площади сразу в песню -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s16.htm
Штрафные роты и батальоны -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s15.htm
Отчаянные десанты 42-го, одна из самых знаковых у Анчарова - "Баллада о парашютах" -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s32.htm
Танковые сшибки конца войны -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s36.htm
Рывок на Дальний восток -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s2.htm
Неприкрашеный натюрморт поля победы - "Баллада о мечтах", написана всего через год после победы.
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s10.htm
Безногие инвалиды на улицах послевоенных городов -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s13.htm
Подведение итогов -
http://ancharov.lib.ru/PESNI/s40.htm
Половина этих песен, переложенная на музыку Михаила Катаева, вошла в телеспектакль "День за днем", и кому-то повезло иметь у себя двойную виниловую пластинку песен из спектакля.
Одну песню, "Стою на полустаночке", пели по телевизору Ольга Воронец и Валентина Толкунова.
Вот ссылка на анчаровские песни в базе данных сайта "бард.ру".
http://bard.ru/cgi-bin/frameset.cgi?kind=tracks
Чтобы послушать, слева выберите букву А и по алфавитному списку выберите Анчарова. Они не скачиваются, к сожалению.